| Главная | Театр | Кино | ТВ | Форум | Энциклопедия | Звук | Фото | Пресса | Истории от Д.Н. |
|
|||||||||||
| |||||||||||
| Написано: 02 Sep 2007 21:08 | ||
|
Участник |
Сообщений: 4724 Дата регистрации: Sep 2005 |
|
  |
Цитата:
Обязательно ребят из «Камеди». Нагиев Дмитрий, может, Гоша Куценко. Такие, серьезные люди." Понятное дело, что каждый "режиссер" стремиться к кассовости, С Камеди понятно - то еще болото. Гоша Куценко, видимо, планируется на главную лягушачью роль. А Дмитрию Нагиеву, простите, тут некого играть. Степан, попробуйте дебютировать без него... 
|
|
| Написано: 02 Sep 2007 21:15 Последняя правка: Юкка | ||
|
Участник Отсутствует |
Сообщений: 1666 Дата регистрации: Sep 2005 |
|
 |
Пора парню губозакатыватель покупать.
Причём, в отношении всех вышеупомянутых им товарищей. |
|
| Написано: 06 Sep 2007 17:41 | ||
|
Участник Отсутствует |
Сообщений: 113 Дата регистрации: Aug 2007 |
|
 |
Сейчас все так перемешано в искусстве:смешенье жанров,амплуа. Никита Михалков снялся у Балабанова,Юрий Стоянов из "Городка" - у Михалкова. Разве можно было это увидеть даже лет 5 назад?Думаю,что и Дмитрий Нагиев,которого,к сожалению,многие воспринимали как клоуна,сыгает у того режиссера и ту роль, о которой давно мечтаетВАЖЕН ТОЛЬКО БЕССПОРНЫЙ ТАЛАНТ.
|
|
| Написано: 06 Sep 2007 19:04 | ||
|
Участник |
Сообщений: 4724 Дата регистрации: Sep 2005 |
|
|
|
Цитата:
к сожалению,многие воспринимали как клоуна, Мне кажется, это отходит на второй план. Сейчас уже многие воспринимают Дмитрия, как Актёра. |
|
| Написано: 06 Sep 2007 19:57 | ||
|
Участник Отсутствует |
Сообщений: 113 Дата регистрации: Aug 2007 |
|
|
|
Как-то Андрон Кончаловский сказал,что хороший актер - это клоун. Возможно, он имел ввиду, что рассмешить людей гораздо сложнее,чем заставить плакать.Думаю, они с ДН могли бы сотрудничать в каком-то интересном проекте. | |
| Написано: 28 Feb 2008 19:38 | ||
|
Администратор Отсутствует |
Сообщений: 6424 Дата регистрации: Sep 2005 |
|
 |
Убеждена , Дмитрий был бы неподражаем в роли Ивана Грозного.
|
|
| Написано: 28 Feb 2008 20:44 | ||
|
Участник |
Сообщений: 6487 Дата регистрации: Jul 2007 |
|
 |
Я стала об этом думать сразу же как только увидела эти фото. Причем это мог бы быть не просто исторический фильм,его взаимоотношения с женщинами, религией,собственным сыном, столь же интересны, как и его отношения с собственным народом и историей в принципе.
Каким был, каким стал, как закончил свою жизнь, как распоряжался жизнями других. Очень сильный образ. А судя по этим фото, фото пробы можно уже и не делать.
Все, кто видел эти фото работы и с кем я говорила, согласны с тем, что Дмитрий смог бы сделать это блестяще. |
|
| Написано: 28 Feb 2008 21:11 | ||
|
Администратор Отсутствует |
Сообщений: 6424 Дата регистрации: Sep 2005 |
|
|
|
Иван Грозный был очень противоречивой личностью. "Казнил днем, а ночами стоял и молился.
Ноги у него были сбиты, колени расплющены" Хотелось бы видеть появиление Режисcёра который захотел бы попытаться разобраться в этом характере. В Нагиеве ни на секунду не сомневаюсь. |
|
| Написано: 28 Feb 2008 21:39 | ||
|
Участник |
Сообщений: 6487 Дата регистрации: Jul 2007 |
|
|
|
Цитата: А ты представляешь сколько могло бы быть вариантов этого образа.
Хотелось бы видеть появиление Режисcёра который захотел бы попытаться разобраться в этом характере. Его первая жена Анастасия, которая, если верить историкам была для него и матерью, и женой, и любовницей, и другом, и советником. И почему Иван стал "Грозным"? Действительно ли он как бы мстил за смерть своей первой жены? Первый царь реформатор. Царь -душегуб, погубивший в первую очередь свою душу, а затем уже не знавшей истинной ценности всех прочих. Царь похожий на хищную птицу. Господи как бы это было интересно! |
|
| Написано: 29 Feb 2008 10:37 Последняя правка: admin | ||
|
Администратор Отсутствует |
Сообщений: 6424 Дата регистрации: Sep 2005 |
|
|
|
Админ :
И ещё,мне бы ОЧЕНЬ хотелось увидеть имеющего громадный потенциал Нагиева в работе с Талантливейшим Режиссёром -Никитой Сергеевичем Михалковым. Цитата: любому настоящему артисту, нужен режиссер. Он может играть сам, но он играет сам ровно в тех пределах, в каких ему это доступно. Для того чтобы выйти за эти рамки, ему нужен глаз со стороны, внимательный энергичный. Взгляд с любовью, который может помочь. И тогда он взлетает. Тогда он раздвигает эти рамки.Н.Михалков ******************* Лёля: Очень сильный человек и очень смелый. Как много в нашей стране тех, кого можно назвать "Иван родства не помнящий", и как легко именно они судят и осуждают. А когда за тобой такая история и такая семья, ты просто не можешь, не имеешь права не соответствовать. И ты действительно не имеешь права быть понятным, ты должен быть понятым. В кровь разбейся, но сделай именно так как должен. Цитата: И ещё,мне бы ОЧЕНЬ хотелось увидеть имеющего громадный потенциал Нагиева в работе с этим Талантливейшим Режиссёром . Все верно- ты можешь играть сам, но с тем кто тебя видит и любит, ты заиграешь. Все так... ***************** Админ: Ты знаешь,недавно была телепрограмма "Ночной полёт" где Никита Сергеевич говорил о ближайших творческих планах. Говорил ,что закончив работу над "Утомлённые солнцем-2" Он планирует приступить к экранизации рассказа "Солнечный удар" по Бунину.И Он думает над выбором Актёра на главную роль... "СОЛНЕЧНЫЙ УДАР" После обеда вышли из ярко и горячо освещенной столовой на палубу и остановились у поручней. Она закрыла глаза, ладонью наружу приложила руку к щеке, засмеялась простым, прелестным смехом, - все было прелестно в этой маленькой женщине, - и сказала: - Я совсем пьяна... Вообще я совсем с ума сошла. Откуда вы взялись? Три часа тому назад я даже не подозревала о вашем существовании. Я даже не знаю, где вы сели. В Самаре? Но все равно, вы милый. Это у меня голова кружится, или мы куда-то поворачиваем? Впереди была темнота и огни. Из темноты бил в лицо сильный, мягкий ветер, а огни неслись куда-то в сторону: пароход с волжским щегольством круто описывал широкую дугу, подбегая к небольшой пристани. Поручик взял ее руку, поднес к губам. Рука, маленькая и сильная, пахла загаром. И блаженно и страшно замерло сердце при мысли, как, вероятно, крепка и смугла она вся под этим легким холстинковым платьем после целого месяца лежанья под южным солнцем, на горячем морском песке (она сказала, что едет из Анапы). Поручик пробормотал: - Сойдем... - Куда? - спросила она удивленно. - На этой пристани. - Зачем? Он промолчал. Она опять приложила тыл руки к горячей щеке. - Сумасшедший... - Сойдем, - повторил он тупо. - Умоляю вас... - Ах, да делайте, как хотите, - сказала она, отворачиваясь. Разбежавшийся пароход с мягким стуком ударился в тускло освещенную пристань, и они чуть не упала друг на друга. Над головами пролетел конец каната, потом понесло назад, и с шумом закипела вода, загремели сходни... Поручик кинулся за вещами. Через минуту они прошли сонную конторку, вышли на глубокий, по ступицу, песок и молча сели в запыленную извозчичью пролетку. Отлогий подъем в гору, среди редких кривых фонарей, по мягкой от пыли дороге, показался бесконечным. Но вот поднялись, выехали и затрещали по (мостовой, вот какая-то площадь, присутственные места, каланча, тепло и запахи ночного летнего уездного города... Извозчик остановился возле освещенного подъезда, за раскрытыми дверями которого круто поднималась старая деревянная лестница, старый, небритый лакей в розовой косоворотке и в сюртуке недовольно взял вещи и пошел на своих растоптанных ногах вперед. Вошли в большой, но страшно душный, горячо накаленный за день солнцем номер с белыми опущенными занавесками на окнах и двумя необожженными свечами на подзеркальнике, - и как только вошли и лакей затворил дверь, поручик так порывисто кинулся к ней и оба так исступленно задохнулись в поцелуе, что много лет вспоминали потом эту минуту: никогда ничего подобного не испытал за всю жизнь ни тот, ни другой. В десять часов утра, солнечного, жаркого, счастливого, со звоном церквей, с базаром на площади перед гостиницей, с запахом сена, дегтя и опять всего того сложного я пахучего, чем пахнет русский уездный город, она, эта маленькая безыменная женщина, так и не сказавшая своего имени, шутя называвшая себя прекрасной незнакомкой, уехала. Спали мало, но утром, выйдя из-за ширмы возле кровати, в пять минут умывшись и одевшись, она была свежа, как в семнадцать лет. Смущена ли была она? Нет, очень немного. По-прежнему была проста, весела и - уже рассудительна. - Нет, нет, милый, - сказала она в ответ на его просьбу ехать дальше вместе, - нет, вы должны остаться до следующего парохода. Если поедем вместе, все будет испорчено. Мне это будет очень неприятно. Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли обо мне подумать. Никогда ничего даже похожего на то, что случилось, со мной не было, да и не будет больше. На меня точно затмение нашло... Или, вернее, мы оба получили что-то вроде солнечного удара... И поручик как-то легко согласился с нею. В легком и счастливом духе он довез ее до пристани, - как раз к отходу розового Самолета, - при всех поцеловал на палубе и едва успел вскочить на сходни, которые уже двинули назад. Так же легко, беззаботно и возвратился он в гостиницу. Однако что-то уж изменилось. Номер без нее показался каким-то совсем другим, чем был при ней. Он был еще полон ею - и пуст. Это было странно! Еще пахло ее хорошим английским одеколоном, еще стояла на подносе ее недопитая чашка, а ее уже не было... И сердце поручика вдруг сжалось такой нежностью, что поручик поспешил закурить и, хлопая себя по голенищам стеком, несколько раз прошелся взад и вперед по комнате. - Странное приключение! - сказал он вслух, смеясь и чувствуя, что на глаза его навертываются слезы. - "Даю вам честное слово, что я совсем не то, что вы могли подумать..." И уже уехала... Нелепая женщина! Ширма была отодвинута, постель еще не убрана. И он почувствовал, что просто нет сил смотреть теперь на эту постель. Он закрыл ее ширмой, затворил окна, чтобы не слышать базарного говора и скрипа колес, опустил белые пузырившиеся занавески, сел на диван... Да, вот и конец этому "дорожному приключению"! Уехала - и теперь уже далеко, сидит, вероятно, в стеклянном белом салоне или на палубе и смотрит на огромную, блестящую под солнцем реку, на встречные плоты, на желтые отмели, на сияющую даль воды и неба, на весь этот безмерный волжский простор... И прости, и уже навсегда, навеки. - Потому что где же они теперь могут встретиться? - "Не могу же я, подумал он, не могу же я ни с того, ни с сего приехать в этот город, где ее муж, ее трехлетняя девочка, вообще вся ее семья и вся ее обычная жизнь!" И город этот показался ему каким-то особенным, заповедным городом, и мысль о том, что она так и будет жить в нем своей одинокой жизнью, часто, может быть, вспоминая его, вспоминая их случайную, такую мимолетную встречу, а он уже никогда не увидит ее, мысль эта изумила и поразила его. Нет, этого не может быть! Это было бы слишком дико, неестественно, неправдоподобно! - И он почувствовал такую боль и такую ненужность всей своей дальнейшей жизни без нее, что его охватил ужас, отчаяние. "Что за черт! - подумал он, вставая, опять принимаясь ходить по комнате и стараясь не смотреть на постель за ширмой. - Да что же это такое со мной? Кажется, не в первый раз - и вот... Да что в ней особенного и что собственно случилось? В самом деле, точно какой-то солнечный удар! И главное, как же я проведу теперь, без нее, целый день в этом захолустье?" Он еще помнил ее всю, со всеми малейшими ее особенностями, помнил запах ее загара и холстинкового платья, ее крепкое тело, живой, простой и веселый звук ее голоса... Чувство только что испытанных наслаждений всей ее женской прелестью было еще живо в нем необыкновенно, но теперь главным было все-таки это второе, совсем новое чувство - то страдное, непонятное чувство, которого совсем не было, пока они были вместе, которого он даже предположить в себе не мог, затевая вчера это, как он думал, только забавное знакомство, и о котором уже некому, некому было сказать теперь! - "А главное, подумал он, ведь и никогда уже не скажешь! И что делать, как прожить этот бесконечный день, с этими воспоминаниями, с этой неразрешимой мукой, в этом богом забытом городишке над той самой сияющей Волгой, по которой унес ее этот розовый пароход!" Нужно было спасаться, чем-нибудь занять, отвлечь себя, куда-нибудь идти. Он решительно надел картуз, взял стек, быстро прошел, звеня шпорами, по пустому коридору, сбежал по крутой лестнице на подъезд... Да, но куда идти? У подъезда стоял извозчик, молодой, в ловкой поддевке, и спокойно курил цыгарку, очевидно, дожидаясь кого-то. Поручик взглянул на него растерянно и с изумлением: как это можно так спокойно сидеть на козлах, курить и вообще быть простым, беспечным, равнодушным? "Вероятно, только я один так страшно несчастен во всем этом городе", - подумал он, направляясь к базару. Базар уже разъезжался. Он зачем-то походил по свежему навозу среди телег, среди возов с огурцами, среди новых мисок и горшков, и бабы, сидевшие на земле, наперебой зазывали его, брали горшки в руки и стучали, звенели в них пальцами, показывая их добротность, мужики оглушали его, кричали ему "Вот первый сорт огурчики, ваше благородие!" Все это было так глупо, нелепо, что он бежал с базара. Он зашел в собор, где пели уже громко, весело и решительно, с сознанием исполненного долга, потом долго шагал, кружил по маленькому, жаркому и запущенному садику на обрыве горы, над неоглядной светло-стальной ширью реки... Погоны и пуговицы его кителя так нажгло, что к ним нельзя было прикоснуться. Околыш картуза был внутри мокрый от пота, лицо пылало... Возвратясь в гостиницу, он с наслаждением вошел в большую и пустую прохладную столовую в нижнем этаже, с наслаждением снял картуз и сел за столик возле открытого окна, в которое несло жаром, но все-таки веяло воздухом, и заказал ботвинью со льдом. Все было хорошо, во всем было безмерное счастье, великая радость, даже в этом зное и во всех базарных запахах, во всем этом незнакомом городишке и в этой старой уездной гостинице была она, эта радость, а вместе с тем сердце просто разрывалось на части. Он выпил несколько рюмок водки, закусывая малосольными огурцами с укропом и чувствуя, что он, не задумываясь, умер бы завтра, если бы можно было каким- нибудь чудом вернуть ее, провести с ней еще один, нынешний день, - провести только затем, только затем, чтобы высказать ей и чем-нибудь доказать, убедить, как он мучительно и восторженно любит ее... Зачем доказать? Зачем убедить? Он не знал зачем, но это было необходимее жизни. - Совсем разгулялись нервы! - сказал он, наливая пятую рюмку водки. Он отодвинул от себя ботвинью, спросил черного кофе я стал курить и напряженно думать: что же теперь делать ему, как избавиться от этой внезапной, неожиданной любви? Но избавиться - он это чувствовал слишком живо - было невозможно. И он вдруг опять быстро встал, взял картуз и стек и, спросив, где почта, торопливо пошел туда с уже готовой в голове фразой телеграммы: "Отныне вея моя жизнь навеки, до гроба, ваша, в вашей власти". - Но, дойдя до старого толстостенного дома, где была почта и телеграф, в ужасе остановился: он знал город, где она живет, знал, что у нее есть муж и трехлетняя дочка, но не знал ни фамилии, ни имени ее! Он несколько раз спрашивал ее об этом вчера за обедом и в гостинице, и каждый раз она смеялась и говорила: - А зачем вам нужно знать, кто я? Я Марья Маревна, заморская царевна... Разве недостаточно с вас этого? На углу, возле почты, была фотографическая витрина. Он долго смотрел на большой портрет какого-то военного в густых эполетах, с выпуклыми глазами, с низким лбом, с поразительно великолепными бакенбардами и широчайшей грудью, сплошь украшенной орденами... Как дико, как нелепо, страшно все будничное, обычное, когда сердце поражено, - да, поражено, он теперь понимал это, - этим страшным "солнечным ударом", слишком большой любовью, слишком большим счастьем! Он взглянул на чету новобрачных - молодой человек в длинном сюртуке и белом галстуке, стриженный ежиком, вытянувшийся во фронт под руку с девицей в подвенечном газе, - перевел глаза на портрет какой-то хорошенькой и задорной барышни в студенческом картузе набекрень... Потом, томясь мучительной завистью ко всем этим неизвестным ему, не страдающим людям, стал напряженно смотреть вдоль улицы. - Куда идти? Что делать? Улица была совершенно пуста. Дома были все одинаковые, белые, двухэтажные, купеческие, с большими садами, и казалось, что в них нет ни души; белая густая пыль лежала на мостовой; и все это слепило, все было залито жарким, пламенным и радостным, но здесь как будто бесцельным, солнцем. Вдали улица поднималась, горбилась и упиралась в безоблачный, сероватый, с отблеском небосклон. В этом было что-то южное, напоминающее Севастополь, Керчь... Анапу. Это было особенно нестерпимо. И поручик, с опущенной головой, щурясь от света, сосредоточенно глядя себе под ноги, шатаясь, спотыкаясь, цепляясь шпорой за шпору, зашагал назад. Он вернулся в гостиницу настолько разбитый усталостью, точно совершил огромный переход где-нибудь в Туркестане, в Сахаре. Он, собирая последние силы, вошел в свой большой и пустой номер. Номер был уже прибран, лишен последних следов ее, - только одна шпилька, забытая ею, лежала на ночном столике! Он снял китель и взглянул на себя в зеркало: лицо его, - обычное офицерское лицо, серое от загара, с белесыми, выгоревшими от солнца усами и голубоватой белизной глаз, от загара казавшихся еще белее, - имело теперь возбужденное, сумасшедшее выражение, а в белой тонкой рубашке со стоячим крахмальным воротничком было что-то юное и глубоко несчастное. Он лег на кровать, на спину, положил запыленные сапоги на отвал. Окна были открыты, занавески опущены, и легкий ветерок от времени до времени надувал их, веял в комнату зноем нагретых железных крыш и всего этого светоносного и совершенно теперь опустевшего безмолвного волжского мира. Он лежал, подложив руки под затылок, и пристально глядел в пространство перед собой. Потом стиснул зубы, закрыл веки, чувствуя, как по щекам катятся из-под них слезы, - и, наконец, заснул, а когда снова открыл глаза, за занавесками уже красновато желтело вечернее солнце. Ветер стих, в номере было душно и сухо, как в духовой печи... И вчерашний день и нынешнее утро вспомнились так, точно они были десять лет тому назад. Он не спеша встал, не спеша умылся, поднял занавески, позвонил и спросил самовар и счет, долго пил чай с лимоном. Потом приказал привести извозчика, вынести вещи и, садясь в пролетку, на ее рыжее, выгоревшее сиденье, дал лакею целых пять рублей. - А похоже, ваше благородие, что это я и привез вас ночью! - весело сказал извозчик, берясь за вожжи. Когда спустились к пристани, уже синела над Волгой синяя летняя ночь, и уже много разноцветных огоньков было рассеяно по реке, и огни висели на мачтах подбегающего парохода. - В аккурат доставил! - сказал извозчик заискивающе. Поручик и ему дал пять рублей, взял билет, прошел на пристань... Так же, как вчера, был мягкий стук в ее причал и легкое головокружение от зыбкости под ногами, потом летящий конец, шум закипевшей и побежавшей вперед воды под колесами несколько назад подавшегося парохода... И необыкновенно приветливо, хорошо показалось от многолюдства этого парохода, уже везде освещенного и пахнущего кухней. Через минуту побежали дальше, вверх, туда же, куда унесло и ее давеча утром. Темная летняя заря потухала далеко впереди, сумрачно, сонно и разноцветно отражаясь в реке, еще кое-где светившейся дрожащей рябью вдали под ней, под этой зарей, и плыли и плыли назад огни, рассеянные в темноте вокруг. Поручик сидел под навесом на палубе, чувствуя себя постаревшим на десять лет. Приморские Альпы. 1925 Иван Алексеевич Бунин |
|